Настроение.

Болдинсике рисунки Пушкина. (I)

Вчера в букинистическом магазине нашла альбом с болдинскими рисунками Пушкина в 1830г. И хотя, наверное, сейчас эти материалы с лёгкостью можно найти в интернете, мне всё же захотелось поделиться. :)
                                               1.

                                              2.

                                                   3.

                                               4.

                                              5.

                                               6.

                                              7.

                                              8.

                                               9.

Завтра постараюсь выложить остальные.

Про Поэта и Белого Кролика. (шутошное)

Вчера разбирала книги, нашла "Петербургские зимы" Георгия Иванова - не удержалась и стала перечитывать. Нашла вот такой эпизод:
"Зимой 1913 года, что-то очень рано по петербургским понятиям, меня разбудила прислуга. "К вам господин. Говорят, по литературному делу." Я протёр глаза и посмотрел на визитную карточку. Михаил Александрович Ковалёв? Такого знакомого у меня не было. Кто бы это мог быть? Неужели издатель, пленившийся моими стихами в "Аполлоне" или "Гиперборее" и пришедший покупать у меня собрание сочинений? Чем чёрт не шутит!.. Не без волнения я приказал провести посетителя в гостиную, пока я оденусь. Но одеться мне не пришлось - гость уже входил в дверь.
- Лежите, лежите, -  быстро-быстро заговорил он, картавя и пришепетывая. - Лежите, я к вам на минуту. Что? Можно здесь сесть? Что? Я сейчас уйду, а вы продолжайте спать. Как у вас холодно. Что? Спите с открытой форточкой? Ах, это очаровательно, но я не могу. Можно простудиться, схватить чахотку, умереть. Что? У меня слабые лёгкие...
 Он вдруг встал в позу, точно балерина, собирающаяся сделать прыжок. Голова чуть набок, пальчики в сторону, ноги в третьей позиции. И быстро-быстро нараспев прошепелявил:
                 Сказал он, улыбнувшись кротко -
                 Мы рядом шли, плечо к плечу,  -
                 Ты знаешь, у меня чахотка,
                 И я давно её лечу,
 И прибавил, жеманно улыбаясь:
 - Я  - поэт Рюрик Ивнев. Это мои стихи.
 Пока он проделывал всё это, я, несколько ошеломлённый, его рассматривал.
Тоненькая, "щуплая" фигурка. Бледное худое "птичье" лицо как-то подёргивается, голубоватые глаза близоруко щурятся. Одет старательно и небрежно: костюм хороший, но помят, в пыли, на фалде прилипла нитка. Башмаки не вычищены, щегольской галстук на боку. И растерянная улыбка, растерянное подёргивание, растерянное "Что? Что?" - за каждым словом...
 - Я поэт Рюрик Ивнев. Это мои стихи. Что?
 Прочёл - и опять своей шепелявой скороговоркой:
 - Как я нашёл ваш адрес? Мне Н. сказал... Знаете... этот... он бывает (тут "птичье" личико приосанивается) в доме моего дяди Х[аритонова], государственного контролёра. Что? Этот Н. прочёл мне ваши стихи, и я в них влюбился. Что? Я даже наизусть их запомнил. Погодите, как это? Да.
                 Был тихий вечер, вечер бала,
                 Был летний бал меж старых лип,
                 Там, где река образовала
                 Свой самый выпуклый изгиб.
 - Вот в это "образовала", - протянул он, - я и влюбился. И я пришёл сказать вам это. А теперь я уйду, а вы спите... Что?
 Я поблагодарил его за любезность и поспешил разъяснить небольшое недоразумение: стихи, только что прочитанные, не мои. Это стихи Виктора Гофмана, всем известные, давно перепечатанные разными календарями и чтецами-декламаторами. Так что...
 Ивнев удивился чуть-чуть.
 - Не ваши? Гофмана? Как странно! Впрочем, это всё равно - ведь они так к вам подходят...
 Я предложил ему подождать меня в соседней комнате.
 - Сейчас я оденусь, и будем пить кофе...
 Птичье личико надменно наморщилось.
 - Кофе? Благодарю, я уже пил свой утренний шоколад. И вообще - который час? Ах, Господи, четверть одиннадцатого. В двенадцать я завтракаю у княгини С., надо заехать домой переодеться. Княгиня такая прелестная женщина... Вы встречались? Что? Я вас непременно познакомлю... Ах, ах, как поздно...
 Он кивнул и убежал, подёргиваясь на ходу. На кресле осталась забытая им перчатка. Она была щегольская, светло-жёлтой замши, на шёлковой подкладке. Но для январской погоды мало подходила, особенно с распоротыми по швам пальцами..."

Не правда ли, здесь Рюрик Ивнев похож на Белого Кролика  из "Алисы"? :)
- Ах, боже мой, боже мой! Как я опаздываю. Все бы ничего, но вот Герцогиня, Герцогиня! Она придет в ярость, если я опоздаю! Она именно туда и придет!
 - Ах, Королева, Королева! Бедные мои лапки! Бедные мои усики! Она же велит меня казнить! Как пить дать велит! Где же я их потерял? *замечает Алису* Эй, Мэри-Энн! А ты что здесь делаешь? Беги-ка скорее домой и принеси мне пару перчаток и веер! Да поторопись!

И даже можно представить как Ивнев дрожащим голоском читает :))):
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве
И хрюкотали зелюки
Как мюмзики в мове.
Хотя, может, это больше  в стиле Кручёных? :)))))))

"Овсянки", сэр!

Вчера посмотрела "Овсянок", и даже сказать нечего, только хочется процитировать Костика из "Покровских ворот": "Искусство по-прежнему в большом долгу!" После просмотра сразу же возникли чёткие параллели с "Цветочным крестом" Елены Колядиной, а ведь и фильм, и этот  так называемый рОман были отмечены премиями, что ещё раз доказывает - всяческие призы и премии на фестивалях сейчас чаще всего показатель того, что НЕ надо смотреть, читать или слушать!
Правда, в этом фильме был всё же момент, который меня очень повеселил - песенка, которую исполнял хор. Привожу слова, но ЭТО, конечно, надо слышать. :)))))

я с утра пошел в аптеку
и купил мыльнянку там,
а еще сухой калины
и рябины килограмм.
топяную сушеницу
и конечно же чабрец,
кукурузных рыльцев ворох,
птичий горец наконец.
льнянку с листьями брусники,
почки молодой сосны,
мяты, пижмы, цвета липы,
и кукушечкины сны.
одуванчиковы корни,
можжевельника плоды,
и еще сто двадцать пачек
всяческой смешной травы.
все принес домой – и в баке
тут же вместе заварил.
просто очень захотелось
чтобы запах лета был.

Quod licet Jovi, non licet bovi.

Обожаю этот мультик ещё с детства. Отличный улучшатель настроения!)) Особенно люблю момент, где детки начинают несинхронно лепетать фразу "Quod licet Jovi, non licet bovi", но профессор начеку :)), и ученики с ещё большей скоростью начинают зубрить афоризм! В университете, к экзамену по латыни мы должны были выучить 50 афоризмов, среди которых был и этот, так вот когда заучивали выражения, полагаю, весьма походили на этих учеников! :)))

М. Добужинский "Петербург в двадцать первом году".

Отличительная особенность художественной атмосферы нынешнего времени заключается в том, что мы вмещаем и признаем все стили и все направления. Мы гостеприимно открыли двери для объектов творчества всех времен и всех народов. Нас одинаково восхищает египетская роспись и этрусский барельеф, Сикстинская капелла и негритянская резьба, древняя икона и капризы изгибов искусства XVIII века. Мало того, мы с любопытством смотрим на сектантов, объявивших во всеуслышание, что устройство мотора бесконечно значительнее Венеры Милосской и Рафаэля, а какофония сигнальных автомобильных рожков гораздо музыкальнее звуков, принесенных в мир Моцартом и Шопеном.
Что же тут удивительного? Помещали же в свое время в кунсткамерах наряду с произведениями великих мастеров астролябии, токарные станки, уродцев в банках, и свет от этого не опрокинулся, равным образом не пострадало от такого прозаического соседства и великое творческое начало. Отчего же и в наши дни не поместить наряду с египетскими и греческими статуями коллекцию моторов, гаек и коллекцию гудков и рожков?
Нас, ведь, больше ничего не поражает, мы ко всему привыкли. Самые рискованные сопоставления нам кажутся обыденным явлением, артистическое пересмешничество представляется чем то законным и естественным. В силу этого, художник нашего времени разбрасывается, постоянно колеблется, если не в действиях, то уже обязательно страдает внутренними колебаниями. Вспоминается меткое выражение Н.Н. Ге: «Художник - инструмент крайне чувствительный, на нем отражаются все малейшие оттенки ощущений». И это глубоко верно. Едва ли кто обладает такой чуткостью ко всем оттенкам и изгибам жизни, как художник, и особенно, когда это касается его искусства.
Но как же быть, как примирить основную линию поведения, императивно указывающую художнику его направление, с ходячими формулами данного времени, отвлекающими его на каждом шагу от прямых задач? И затем, как сохранить самостоятельность, не сделав больших уступок моде, так часто губительно отзывающейся на даровании художника?
Ответить на эти вопросы крайне трудно, так как ни один из крупных художников последних двух десятилетий не избежал раздвоения, а многие под давлением обстоятельств принуждены отдавать свои способности на служение вещам, более нежели мимолетного значения.
Особенно заметны эти колебания на М.В. Добужинском. Много труда положено этим даровитым художником на обработку графических задач под разными уклонами и, тем не менее, ему удалось создать не только характерные образцы, но и придать им отпечаток своего личного вкуса. Равным образом отдана дань, и очень большая, театру, но еще вопрос, сохранит ли что-нибудь время от этих филигранных, милых и подчас остроумных затей. Все это интересно, занимательно и имеет право на существование, так как за какое бы дело ни принялся талантливый художник, он самым обыденным вещам, в конце-концов, придаст особенный оттенок.
Но если судить о крупном даровании только на основании графических и театральных работ, - впечатление получается случайное и неполное. И вполне понятно, так как настоящий стержень таланта Добужинского, основа его, заключается в свойственной ему одному способности видеть и отражать повседневную жизнь и придавать ей совершенно особенную окраску. Художник, затрачивая бесконечно много времени, - целые периоды своей жизни, - на графические работы и театр и, связанные с этими заданиями, кропотливые историко-археологические исследования, попутно, в виде отдыха и как бы шутя, изливает свои впечатления природы, фиксирует окружающих его лиц и обстановку, и именно эти работы, произведенные невзначай, проникнуты крепким и бодрым чувством, полны серьезности и глубины.
От произведений, исполненных с большой обдуманностью и с невероятной тщательностью, при всех их крупных достоинствах, веет холодом, тогда как листки, где отражается мгновение, проникнуты светом, поэзией, жизнью. В них мы находим то, что так пленяет и греет нас в произведениях Трооста, Ходовецкого, Гаварни, Федотова - мастеров, вне всякого сомнения, родственных Добужинскому.
По условиям эпохи он обладает меньшей цельностью, но безусловно равен им по своим внутренним качествам и стилистическим особенностям. Мало того, Добужинский еще обладает одной редкой особенностью. Он, как никто среди наших художников, чувствует жизнь и выражение лица неподвижных предметов. Городские громады в его представлении постоянно меняют оттенки. В них ясно просвечивают, чередуясь, иронические, веселые, меланхолические и трагические оттенки. У него ясно выражено, что основная стихия города - мысль, так же, как мы чувствуем при взгляде на пейзажи Венецианова, что основа сельской жизни - созерцание. Понимание внутреннего значения страдательного мира встречается гораздо реже, нежели думают, и является всегда признаком известной высоты и зрелости культуры. И я сказал бы, что дарование Добужинского достигает предельной высоты в настоящей серии видов Петербурга.
В видописцах у нас недостатка не было. Чувство красоты Петербурга со стороны его достопримечательностей ясно выражено в «перспективах» Махаева и этот самый махаевский способ запечатления видимости как бы становится обязательным для всех русских мастеров последующего времени. Самые блестящие наши видописцы отражают только прекрасную внешность: иногда чудесный тон, как у Ф. Алексеева, иллюзорность и игру света, как на некоторых картинах М. Воробьева, у других мы замечаем отличную четкость архитектурных форм, ясность силуэта лучших наших зданий, но в общем все внимание вращается на внешней стороне характера города, не проникая в интимный его смысл.
Хороший видописец понимает красоту камня, свет, тон, ритм архитектурной линии с внешней стороны; художник, ощущающий внутреннюю психическую сторону камня, здания, вообще, города, дает по внешним признакам представление о внутренней психологической стороне города. Между произведениями видописца и мастером психологического настроения лежит такое же различие, как между видами Парижа, Переля и Мериона. Нам доставляют живое удовольствие виды Парижа в изображениях Сильвестра, Переля или даже Николя. Нас они пленяют так, как пленяют и интересуют путешественника красивые, или славные своим историческим прошлым, места. Тогда как в «La роmре Notre-Dame» или «Le Pont neuf» или других подобных вещах Мериона мы чувствуем не только великолепие постройки, но и живой организм. Мы ощущаем внутреннюю жизнь, связанную всеобъемлющей идеей, и нам становится понятным, что и у камня есть свой язык и своя мысль.
Подобной же способностью проникновения в тайный смысл архитектурной формы обладает и Добужинский. И самое разительное в его творчестве - угадывание внутреннего смысла архитектурных масс. Высшей же точкой достижения этого рода является cepия видов Петербурга, зафиксированная 1921 годом.
Главная прелесть нынешнего Петербурга состоит в том, что он утратил черты чопорности, сухости и надменности, и, благодаря этому, величавость художественных форм города выступила гораздо яснее и выпуклее. Оглянемся кругом: не правда ли, как все посвежело в похорошело? Там. где все было заключено в камень и сковано железом, произошли изменения, появились промежутки и благодаря этому появилась трава, появились цветы. Соседство жалких и меланхоличных руин подчеркнуло великолепие вековечных архитектурных громад, и там, где глаз едва скользил - теперь не может оторваться от наслаждения ритмом линии, красотой формы. Какое упоение! Боишься каждый миг, что все рассеется как призрак, и что это не действительность, а плод нашего воображения. О, как бы следовало поторопиться, чтобы закрепить еще многое и многое, что может уйти без следа и чего будет безумно жаль; а там придут городские будни, и васильки и ромашки, появившиеся между гранитных плит и у панелей, опять уйдут к себе в поля. И все опять будет чинно, и чисто, и достойно, и немножко скучно, и по-городски красиво, но волшебная прелесть случайного уйдет навсегда.
Я думаю, что многие согласятся с тем, что нет ничего прекраснее, как соседство предметов мимолетных и случайных с монументальными массами, имеющими характер долговечности.
Разве может быть что-либо волшебнее, нежели вид громад Колизея, окруженного растмтельностью, какими то жалкими лачугами, где пастух пасет своих коров и овец? И оголите этот памятник, как оголен Форум, прогоните пастухов, и получится самое жалкое и скучное зрелище в мире. Пусть не подумают, что я покушаюсь на археологическое значение вещи - речь идет о художественном аспекте.
Есть ограниченные люди, которых шокирует, что на улицах нашего города пасутся козы и лошади, и мирно бродят, никем не тревожимые, птицы и, вообще, весь этот мир природы и прелесть деревенской тишины, докатившиеся до огромного города. Но разве может оскорбить чей либо вкус, что на Форуме пасутся стада овец и коров, и дивные арки и колонны обвиты плющем. как это увековечено на картинах н гравюрах Клод Лоррена, Пиранези, Гюбер Робера, Коро? Без случайного, без контрастов - нет искусства.
Добужинский одарен в высшей степени пониманием того, какую ценность в глазах художника представляет неожиданность контрастов, соседство великого и незначительного, предметов, трогательных в своей слабости, и бронированных громад, ужасающих своей мощью и недоступностью. И это ясно выражено художником в чудеснейших видах Петербурга.
Можно только пожелать, чтобы мастер не ограничился одной этой серией и развернул бы перед нами еще и многие другие стороны бытия одного из прекраснейших городов на свете, так как то, что останется им невыполненным, никем не может быть осуществлено.
            С. Яремич

 

Настроение.

              После вьюги
После угомонившейся вьюги
Наступает в округе покой.
Я прислушиваюсь на досуге
К голосам детворы за рекой.

Я, наверно, неправ, я ошибся,
Я ослеп, я лишился ума.
Белой женщиной мертвой из гипса,
Наземь падает навзничь зима.

Небо сверху любуется лепкой
Мертвых, крепко придавленных век.
Все в снегу: двор и каждая щепка,
И на дереве каждый побег.

Лед реки, переезд и платформа,
Лес, и рельсы, и насыпь, и ров
Отлились в безупречные формы,
Без неровностей и без углов.

Ночью, сном не успевши забыться,
В просветленьи вскочивши с софы,
Целый мир уложить на странице,
Уместиться в границах строфы.

Как изваяны пни и коряги,
И кусты на речном берегу,
Море крыш возвести на бумаге,
Целый мир, целый город в снегу.
            Б. Пастернак